я жмурюсь, когда по моим глазам бьёт твоя сонная улыбка солнечным теплом: забиваешь своим присутствием хрусталики; пальцы вплетаю продолжением в твои нагретые под рассеивающимися лучами солнца волосы, тяну ближе, чтоб жадно вдохнуть родной запах вкуса миллиона полевых цветов и раскрыть легкие для нового дня: «доброе утро» - хочу стать тем единственным, что ты будешь слушать по утрам, не считая мелодичного щебета птиц за разукрашенным рыжим окном; ни будильника, ни размеренного стука стрелок на циферблате часов, ни жужжания и потрескивания старого холодильника, не хочу звучать в унисон даже с гулом от тишины в твоих ушах [слушай только мой голос]. кончики пальцев касаются твоего затылка: танцуют беззвучный вальс, вытягивая последние намеки на сон; глаза уголками улыбаются в ответ: «ты сегодня просыпаешься проще обычного».

мне никогда не надоедает вкус твоего шампуня и геля для душа: я кусочки тропических фруктов собираю губами по телу – ладонями прижимаюсь к слишком тонкой талии и вместе с поцелуями глотаю капли едва теплой воды под душем; утром абсолютно всё холоднее обычного, я грею тебя своим телом; «щекотно» - упираешься ладонями в мою грудь, когда губы ожог оставляют на тонкой ключице. каждое утро хочется добавить твоих любимых шоколадных шариков в молоко чуть больше, чем обычно: кладу плюсом к обычной порции – немного, по пять или десять штук; стараюсь незаметно и без лишних движений, но ты все равно замечаешь: сразу дуешь губы и обиженно жалуешься на то, что если съешь лишнее количество – опоздаешь на автобус. я смеюсь, вспоминая вчерашний день, начинающийся точно также, но удивляюсь твоей новой реакции: её отсутствию; может, ты плохо спал сегодня или проснулся без настроения?

— ты же совсем недавно сам их распечатал в инстаграм автомате. забыл уже? - кончиком языка собираю почти упавшую на стол каплю апельсинового сока со стакана. облизываюсь, отражаюсь беззаботной улыбкой в отражении твоей стеклянной кружки в ответ на странный вопрос и думаю, что сегодня должен порадовать тебя чем-то вкусным: это впервые не проспанный день на работу за всю неделю. взгляд бросаю на настенные часы, каждый день старающиеся разбудить тебя шумным передвижением своих стрелок, и отправляю обе чашки в раковину.

— собирайся, у нас есть 15 минут добежать до автобуса. сегодня поедем вместе.

все чаще мне снится один и тот же сон: небо в красках ван гога; отголоски далекого пения разноцветных ракушек в барабанных перепонках; «седжун, ты только послушай! так звучит голос моря!» - с большой ракушкой наперевес ты бежишь по краю воды мне навстречу [помнишь?]; соль на языке – я ей захлебываюсь, стоит попытать счастье и совершить глубокий вдох; цепкие корни моря пытаются забрать меня к русалкам в царство глубоководных, но я отказываюсь показывать жабры и отрезать для них свои ноги: сам удивительно легко выхожу на сушу; песок неприятно липнет к мокрой коже, застревая в промежутках межу пальцами. ощущение реальности происходящего пугает меня ровно настолько, насколько я им восторгаюсь: в поднятых вверх ресницах путаются кратеры двух небесных спутников – как давно восходит вторая луна? дорога из следов узких ступней человеческих ног и полосы невозможно большого рыбьего хвоста на песке ведут меня выше: крутыми лестницами по склону. щепки – все, что осталось от нашего корабля: я занозами вгоняю их себе под кожу. куски стекла от разбитой бутылки, в которой мы с тобой находимся, в кровь режут мои босые ноги, но я не морщусь. здесь вместе с мигрирующими журавлями я учу тебя летать: они тоже поют печальную песню – для моря и для тебя; а ты, словно птенец, впервые вылетающий из гнезда, хватаешься за мои вытянутые вперёд руки расширенными зрачками и падаешь в их омут, перелетая через края радужки. кричу «я люблю тебя» перед тем, как вспыхнешь морской пеной на скалах и исчезнешь в лазурной глади воды; в судорогах зажимаясь подушечками пальцев на одеяле, распахиваю глаза так резко, что не вижу и не слышу твоего падения без раскрывающихся крыльев – знаю, что их нет, когда толкаю. на моих ладонях все еще чувствуется запах твоего тела.

«с днем рождения, субин» - седжун добавляет пару сухих строк с пожеланиями о хорошем здоровье и финансовом благополучии, но быстро стирает их: этого недостаточно для выражения расцветающих в груди хризантем. он кусает уголок губы. смотрит на три черных футляра для колец на круглом столе: для него, для себя и для нее.

«субин» - шепчет ему на ухо; «субин» - мягко обматывает красной нитью основание безымянного пальца: связывает их отношения в маленький хрупкий узел – потяни и развяжется; все лишь для того, чтобы узнать обхват пальца: не подумай, что мы связаны также как эта нить.

«субин» - шепчет в шею: дыханием и губами рисует картину их совместной жизни под кожей – яркостью чувств пропитывает каждый миллиметр чистого холста, пока надевает на его тонкий палец серебряное доказательство непрерывно бушующего пожара в груди; https://i.imgur.com/u5EtTnw.jpgчерез несколько лет окончательно сгорит. «если когда-нибудь ты меня разлюбишь… сними его и прочитай то, что выгравировано внутри» - ребро согнутой ладони ласкает щеку субина, а мизинец неловко убирает выбившуюся прядь волос за ухо.

«ты должен быть серьёзнее. не распаляй время и внимание на мелочи» – говорит отец, забирая собаку, приведённую седжуном домой с улицы; под ярким солнцем сквозь слипшуюся от грязи шерсть он высматривает золотистые волоски: «настоящее сокровище» – проносится в голове уверенной бегущей строкой экстренных новостей. он ей даже выбирает новое имя, в голове продумывает десятки вариантов ошейника: от красного до фиолетового; с шипами или стразами – под мягкость или жесткость собачьего характера; «как думаешь, что тебе подойдет больше, санни?». отцовская луна влияет на внутренние океаны седжуна: синева захлёстывает многоэтажными волнами, чувства собираются в водоворот и смерчем проносятся, чтоб безмолвно разрушить все на своём пути. седжун плачет; седжун давится, стоит слезам застрять поперёк горла под тяжелым взглядом отца, оставляющим грязные следы от ботинок на детских плечах. этот раз становится единственным, когда он позволяет себе выплеснуть чувства: «прости, папа, этого больше не повторится». следующим днём седжун выбрасывает любимые игрушки, раскраски, мелки и фломастеры: лучше сделает это сам, лучше опередит своего отца – лишения от его жестоких рук проходят сквозь сердце жгучими пулями и разбиваются мелкими осколками в еще живых тканях.

у него на звонке стандартный гудок: ничего интересного, ничего необычного; вся жизнь как эта мелодия – заурядная. он несколько раз достаёт смартфон, сперва сбрасывает имя «субин» на экране, затем и вовсе отключает звук; сквозь небольшую щербинку передних зубов цедит извинения, делает короткий поклон перед отцом и его бизнес-другом. «познакомься, седжун: этот молодой человек – именитый европейский хирург. с сегодняшнего дня он будет работать в нашей клинике. после учебы ты присоединишься к нему в качестве ассистента» – отец со вкусом проглатывает решение чужого выбора: обволакивает его вязкой слюной, забивая остатки седжуновой отделенности и самостоятельности между собственных зубов; пережуёт, а сегодня вечером обязательно выплюнет в раковину, чтоб отправить в грязные трубы.

– что ты здесь делаешь? и что за бред ты несёшь? я сначала подумал, что кто-то украл у тебя телефон... потому что ты точно бы не смог придумать такую нелепую околесицу. но вот незадача: все это говорил действительно твой голос, – седжун потирает указательным и большим пальцами переносицу: тщетно пытается разогнать прочно засевшую в голове озадаченность. – садись в машину.
он с трудом заставляет себя поднять последний оценивающий взгляд и опускается на водительское сидение; подушечкой пальца на кнопку: запирает двери во всем салоне, когда субин садится на пассажирское рядом.

- вау... откуда у тебя такая дорогая машина? ты выиграл ее, что ли? и мне ничего не сказал?!

– ты что, головой ударился сегодня утром? давай по порядку: какую контору закрыли? неужели, ваша семья разорилась? - дьяволы нитями тянут уголки губ вверх. седжун проворачивает ключ в замке зажигания, плавно переводит ручник и выжимает сцепление, выворачивая руль на проезжую часть. слова субина вопросами отлетают от барабанных перепонок: переспрашивает несколько раз, кусает собственные губы – не  понимает; остаток дороги давит на все тело тишиной: ему сбежать хочется из этой машины, из этой жизни, из этой кожи, купив паспорт другой страны или галактики из далеких темных материй.

седжун бросает тихое «выходи», не поднимая взгляда на обязательно смотрящего в его сторону субина. убирает блок на дверях: нерешительно, у него дрожат пальцы; ударяются тихо об кожаную обивку руля. растерянность в жерле вулкана мгновенно выбрасывается лавой. даже после четкой команды субин до сих пор сидит в машине – взъерошенный, продрогший; должно быть, чудовищно испуганный; пытаясь понять, что за острые когтистые лапы скребут у того в голове, седжун не справляется: дверь перед субином открывает сам. «выходи» – ещё раз на выдохе ударяет по его перепонкам, все ещё смотря не на субина, но сквозь то, что от него осталось: пальцами оплетается грубостью вокруг запястья и тянет на себя. свободной рукой блокирует двери через брелок.

в больнице оставляет сидеть рядом с регистратурой, пока записывает к врачу и боязно оглядывается: через плечо надеется перелезть сквозь сон – увидеть на месте незнакомца с совиными глазами своего субина. «я его лучший друг», «нет, он ничего не помнит из своей жизни после пробуждения, но помнит чью-то другую», «честно говоря, у него и знакомых таких нет. даже близко», «эти проблемы с памятью останутся навсегда?».

вгрызается в костяшки пальцев сжатого кулака: кромку зубов обтягивает толстой кожей, на язык собирая чистый металл – он его успокаивает лучше любой таблетки; взгляд роняет на кольцо безымянного пальца: «забыл все наши клятвы?».

– ты хоть помнишь, – прерывается, удерживая конец фразы, запутавшийся в колючей проволоке горла: «что любишь меня», – что мы встречаемся?

я держу твою руку в кармане своей толстовки, переплетая пальцы в морские узлы: подушечкой большого глажу тыльную сторону ладони — каждую клеточку кожи соединяю со своей в незапятнанное полотно для художника; на ухо шепчу : «боишься?». в детстве ты хватаешься за мою руку как за спасательный круг: трясёшься и прижимаешься так, что я слышу телом вибрации твоего загнанного в угол сердца. боишься автобусов. я не смеюсь, напротив: держусь рядом, сжимая твою влажную от волнения руку в своей ладони;

— ты надел мой свитер, — после слов мягко давлю на твои пальцы, — если на работе спросят, то скажи, что вечером пили вместе. ты пропустил последнюю электричку. остался у меня на ночь — все равно работаем в одной компании.

в душе я смеюсь: мы мастерски скрываем свои отношения; иногда мне кажется, словно все вокруг догадываются, что расцветает между нами пышными бутонами роз, стоит влюблённым взглядам встретиться в битве за самую яркую звезду в зрачках.

провожу по твоей вспотевшей ладони кончиком указательного пальца; тяну влажную подушечку к губам, с улыбкой теплее тысячи воздушных одеял слизываю твой терпкий вкус: самый любимый, несравнимый ни с чем, что существует в мире — для меня существуешь только ты. вздыхаю сожалениями космических масштабов, стоит нам разделиться в лифте на разных этажах: проезжаю лишний, чтоб перед выходом ещё раз увидеть своё отражение в широких обсидианах. хоть ты и не рядом, я все равно чувствую твоё присутствие палящим солнцем за грудной клеткой.

— что будешь сегодня на обед?

— то же, что и ты, — быстро-быстро хлопаю угольной крошкой вместо ресниц, — но однажды ты уже пробовал гречневую лапшу, и тебе не понравилось. точно хочешь?

за столом жалуюсь бездомным псом: жду, когда пригреют и погладят, щенячьим взглядом выпрашивая немного ласки — разутой ступней поглаживаю твою голень под столом семейного кафе. не получаю ничего: ровно ноль по десятибалльной шкале. поджимаю губы, наконец заполняя планку решимости для вопроса: «что случилось, субин?».

седжуна дом встречает запахом благовоний: шихен нравится шафран, ему — ладан; а вообще, он бы к черту выбросил все, что пахнет чуть сильнее свежего воздуха из раскрытого настежь окна, где небо на бесчисленное количество пазлов разрезает дождь.

— скажи ещё, что не помнишь этого места, — он ладонью утыкается в закрытую дверь за спиной субина, прищуром стервятника вырывая его глаза. «скажи, что не помнишь, как я вжимал тебя в постель в этих стенах», «как ты умолял меня подождать, помедлить, ведь она может услышать», «как я зажимал тебе рот ладонью, чтоб ты не разбудил ее своим стоном» — ядовитым дыханием впитывается в кожу на лице, всем наваливающимся телом преграждая свет от лампы на потолке. седжун не ждёт, когда воспоминания вернутся назад; он с надеждой на прежний вкус сминает губы поцелуем эгоистичным: не важно, чего сейчас хочет субин, когда крупицы их прошлого тонут в вязком болоте небытия.

— где твоё кольцо? — седжун не говорит, седжун шепчет: последним контрольным в голову — быть может, ты вспомнишь; кусается, вкусом губ своих по чужим мажет: вернись ко мне на последнее мгновение длинною в жизнь.

нервы отбивают чечётку по начищенному до глянцевого блеска паркету: седжун заглушает их шумные каблуки вазой — осколками режет барабанные перепонки изнутри; «лишь бы ты только заткнулся». садится на корточки и проглатывает своё искажённое красным дубом отражение: если прольётся немного капель — никто не увидит; раскрывает кожу неловко, укладывая мелкие осколки в большую ладонь лодкой, словно это их прошлое, их будущее: оно плывёт по реке нила вниз — целая жизнь бок о бок, которую теперь необходимо склеить, очистив химикатами окроплённый фарфор до костей. осколки стоимостью новой машины седжуна живут с сегодняшнего дня на верхушке мусорного ведра; время и чужие руки снижают их стоимость до отрезанной шихен прошлым вечером ботвы моркови.

«я уже знакомил тебя с ней, нет надобности делать это снова». седжун темными безднами затягивает ее задающееся вопросами лицо, обрамлённое летящими свадебными букетами, и тихо кивает, говоря: «все расскажу в постели». он ложится спать в ее комнате с лианами из плетёного шафрана: ненавидит, когда утром в душе смывает частички запаха пряной души вместе с листьями из собственной кожи — он жуками, рыбьими чешуйками и деревянной корой въедается под броню собственной кожи, далёкими лунами переливающейся; седжун чешет, забивает эпителий под ногти, скребёт до полос неглубоких, до кратеров с недавно найденными частичками воды на луне, но с цветом красной акварели, растекающейся в струйках кафельного пола под ногами враждебного марса; пытается избавиться от любого напоминания нелюбимого тела. «субин, сегодня ты спишь один». ночью чужие вьющиеся волосы оплетаются локонами вокруг его шеи, лезут выше: забивают глаза, ноздри и уши, царапают слизистую секущимися кончиками. «спасибо, боже, что даруешь мне вечное умиротворение в нигде» — обязательно скажет, когда встанет перед лицом будды на колени.

следующим утром седжун приоткрывает завесу тайны: пока руки морфея по-отечески укачивают субина, словно плот в море, он рвёт невидимую ткань подушечками и забирает телефон в свои трясущиеся руки. мессенджеры, браузер, соц.сети — он бьет пальцами по экрану, проверяет все, что может расколоть оболочку непослушной памяти. замечает не сразу, как календарь выдаёт ближайшую дату приёма врача; «доктор ким, психиатр»: он забирает субина из этой больницы столько раз, сколько уже и не помнит — слишком часто, чтобы считать каждую просьбу подвезти. субин говорит, что это всего лишь «плановый осмотр», «а ещё мне нравится кататься на твоей машине», но разве осмотры проводят так часто? седжун чувствует вбитый по рукоять нож глубоко в грудной клетке: каждым кровяным тельцем; так близко к мотору, что тот почти останавливается, еле-еле тарахтя ржавеющими шестеренками.

дверь в его комнату закрывает рот и глаза характерным щелчком, не выпуская наружу ни одного децибела, не впуская даже и толики информации из внешнего мира. теперь это пространство — целая субинова вселенная, где планеты крутятся вокруг его оси.

— я могу дать вам любые деньги. такие деньги, что раз в пятьдесят превышают стандартную оплату приёма субина, — носок остроносой туфли застревает в проеме почти закрывшейся перед лицом двери. надавливает ладонью не на ручку, но на замок: старается совершить проникновение со взломом пальцами-отмычками, хоть он и электронный. — прошу, расскажите мне все.

мысли пробиваются сквозь голову: в этой черепной коробке им слишком тесно рядом с клятвой гиппократа — змей покидает чашу и обвивается вокруг извилин седжуна; давит, сжимает, лишая кислорода; прокусывает серое вещество, через клыки пуская едкий яд. прл, попытка суицида. седжун сдавливает сигарету губами: почти ломает ее на фильтре, пока пролистывает в нужные даты старые сообщения субина; «доброй ночи, я люблю тебя сильнее своей жизни», «буду занят некоторое время, так что сам позвоню, когда освобожусь» — он никогда и не звонит первым; никогда не пишет, только если что-то срочное нужно, здесь и сейчас. тогда почему ему не кажутся странными эти сообщения, кричащие красным знаком sos.

— пей свои таблетки, субин, — седжун зажимает его подбородок и поцелуем проталкивает кружки с льющейся из уголков губ водой, заставляя все проглотить: собой добавляет кислый привкус жалости; стойко держится, когда он кусает, зверем вгрызаясь в нижнюю губу; выплёвывает белоснежные овалы с выдавленной на поверхности буквой и снова пачкает пол. рукой обтирает рот — брезгливо, брови сдвигая ближе к переносице, будто после поцелуя в подростковой бутылочке с тем, кто не нравится, но почему-то увязался за тобой, и ты испытываешь чувства хуже, чем обычное сожаление, стараясь от него отвязаться. высыпает новые таблетки на ладонь и той же рукой прижимается к покрасневшим от не своей крови губам; давит таблетками на рот, а в благодарность получает красное клеймо на ребре ладони вместо подарка на годовщину.

— я не буду есть. не буду ни есть, ни пить, пока ты меня не выпустишь.

— она готовила это специально для тебя. не можешь проявить хоть каплю уважения и съесть? вкусно же, — делает вид, что не слышит конец фразы: пропускает магнитными волнами по воздуху мимо ушей, потому что не собирается выпускать; ни из дома, ни из сердца. может быть, из комнаты, чтоб вместе поужинать, но когда субин бросает наполненный водой стакан на пол, «может быть» небрежно стирается с листа ластиком. седжун прижимает салфетку к перепачканной пастой губам и безмолвно шипит, стоит ему задеть рану [где-то в сердце]. – я вызову горничную.

ладони бьются кулаками об седжунову грудь, выбивают на теле молчаливое «ненавижу», «сдохни», «выпусти меня наконец», «кто ты», «я тебя не знаю». он терпит, хоть и больно, хоть и хочется пощечиной приложиться, привести в чувства; в те чувства, что субин забывает, перестает отдавать взаимностью с поцелуями, когда губа губу теплом обнимает.

бульон из индейки кипятком прожигает рубашку седжуна, стоит рукам подтолкнуть поднос вверх и дирижированием вызвать мелодию падающей на серебро тарелки. для него все проносится в одно растянутое вечностью мгновение: боль, накатывающая лишь через минуту; быстрые шлепки босых ног по коридору, нервная ручка входной двери – слышно, как проворачивается вверх-вниз, вверх-вниз, вверхвнизвверхвнизвверхвниз; пальцы уже который раз оплетаются вокруг тонкого запястья в этой реальности: «перестань». всем телом он вдавливается в спину субина.

— видишь, она не откроется, даже если в следующий раз ты плеснешь мне кипятком в лицо, — кривую улыбку прячет сперва за ожогом первой степени, а затем – в чужом загривке. теряющегося в рваном дыхании резкого движения достаточно, когда хомуты стягивают эти чертовы запястья. — закажем еду из твоей любимой доставки. врач сказал… — морщится.

— если окружить тебя тем, что знакомо и нравится, память может вернуться.

дождь льёт 7 дней и 7 ночей; дождь затопляет набережную; дождь пробивается через стены, крышу и ребра: ударяется крупными каплями о кости, плывёт лопнувшей дамбой к сердцу седжуна — оно утонуло и больше не дышит.

твоя улыбка дарит успокоение: светит вторым солнцем изнутри. я смотрю в рот: вяло пережевываешь гречневую лапшу – говорил же, что не любишь, зачем заказывать второй раз? улыбаюсь, посмеиваясь и склоняю лицо в свою тарелку: хочешь иметь со мной общего больше, чем на миллион. дребезжащие долгими годами колонки выплевывают давно известные ноты; я говорю «наша песня», едва слышно подпеваю и обутой ступней ударяю в такт по залитому светом полу; пускаю вибрации в твое тело. как думаешь, сколько еще продлится наша любовь?

— завтра у нас занятие в студии, так что вечером надо доделать домашку – не задерживайся на работе. я буду ждать внизу ровно в шесть. домой тоже поедем вместе, — проговаривать то, что ты и так знаешь – ненужно, но мне почему-то нравится: языком обвожу каждую букву и все больше с подобной фразой становлюсь к тебе ближе. мне нравится говорить, что ты – мой; мне нравится говорить, что мы живем вместе, когда нас никто не слышит, кроме проходящих мимо зевак; мне нравится мыть за тобой посуду и убирать пустые пачки из под чипсов, раскиданные на кофейном столе после киносеанса; нравится вторая щетка в ванной; мне нравится просто быть рядом – как сейчас. чувствовать твое тепло и передавать свое одним лишь нахождением поблизости: перед твоим лицом, за спиной, бок о бок – как угодно, лишь бы быть. несмотря на то, что за столько лет мы привыкли к отношениям и друг другу, я все еще люблю тебя: скучаю, когда долго не вижу; думаю о тебе в свободное от работы время. но скучаешь ли и думаешь ли ты в ответ?

жму на грифель, набрасывая тени: они мягко обнимают твое лицо в красно-оранжевом закате падающего за карниз солнца; жаль, что тебя сейчас не обнимаю я. щурюсь, выставляя вперед прямую руку и отклоняя назад спину: держу кончиком языка губу, а большим пальцем – карандаш по горизонтали; по шероховатой бежевой поверхности скребу кончиком короткого ногтя. оставляю на бумаге мягкие линии – легко и невесомо, каким видишься мне ты после двух бокалов вина. о чем ты сейчас думаешь, субин? шумно глотаю, разрезая подпрыгивающим кадыком повисшую между нами атмосферу: не смотри так глазами, не облизывай так губы; застегни рубашку, ради бога. почему ты вдруг переоделся, зайдя домой?

рисунок я заканчиваю на лице: продолжать выводить контур предпочитаю кончиками пальцев, ладонями, зарываясь румяным лицом в шею и рассеивая дыхание в пьяную дымку на живом холсте. «ты сменил парфюм? пахнешь иначе» — шепчу едва ощутимо: только для нас двоих, пока твои ноты держатся самым притягательным ароматом в голове; челюсти сжимаю легко на завитке уха: помню, что тебе нравится, когда я за ним веду влажными дорожками. с губ жадно сцеловываю вкус игристого вина: звучит ярче, чем из бокала, и мне даже этого мало, стоит к тебе прикоснуться. ниже, ближе, подхватываю ладонями под бедра – рывками, кусая себя за нижнюю губу оттого, что рядом с тобой сплошь эдем и палящее солнце под потолком нашей квартиры, тянущее на кожу испарину. ладони и пальцы мне ставят отметки из красного бархата, накрывающего рассветом. и мне не жаль, что мы просыпаем множество будильников потому что засыпаем под утро.

я глазами отмечаю звезды и провожу между ними иллюзорные связи: «смотри, это малая, а это большая медведица» — протыкаю пальцем небо и черчу невидимые линии, разрезая тёмное пространство впереди пушистых ресниц; и даже если я в другом мире, на другой планете или в соседней вселенной, сейчас мне кажется, что лучше компании не найти, пускай мы лежим и не под выдуманными мною созвездиями: я их вычитываю когда-то в земных книгах. укладывая руку обратно на примятую нашими спинами траву, соприкасаюсь с твоими пальцами и чувствую, как птицы разрывают острым пением грудную клетку; ноты разноцветными перьями вырываются из костяной тюрьмы, а внутри живота удавы сдавливают внутренности до невозможности сделать вдох для жизни весеннего воздуха внутри моих лёгких. это впервые, когда тело от единичной искры сгорает изнутри несмотря на прохладные порывы ветров: может быть, у меня температура? мы лежим неподвижно: касаемся друг друга мизинцами, не смея потревожить высокие колосья, далеко возвышающиеся над нашими телами; я — потому что между пальцев второй руки паук протягивает тонкую сеть, строя из моей руки новый дом; ты — по понятной тебе одному причине. приподнимаясь, разрезаю блики паутины острым полумесяцем и чувствую, как жухлая трава обнимает мои пальцы вместо паука; склоняюсь над тобой молча: считаю, что не нужно лишних слов, когда подарок нюкты — смоляные кудри поглощают свет неполной луны. свободной рукой я касаюсь твоего лица: прикрываю глаза ладонью с запахом зеленой травы, ощущая щекотку белых ресниц на линиях жизни — их так любят хироманты и так люблю я [твои ресницы]; губы подминаю под своими: медленно и неумело; у меня низ живота стягивают морские узлы не на корабле: страшно, что ты почувствуешь, но я все равно целую; краду твое дыхание, а ты — мой первый поцелуй.

     утро все ещё напоминает сахар на губах: плыву кончиками пальцев, обнаруживая отсутствие чего-либо сладкого, лишь невидимую тень от поцелуя; я не вижу, но точно чувствую и буду чувствовать ещё как минимум пару часов, пока не потеряю этот пропитанный реалистичностью сон в беспрерывном течении мыслей, что уносят далеко — до румянца-предателя на смуглых щеках. облизываюсь, всей кожей ощущая холодное тепло полумесяца, скрытого за стенами комнаты на другой части планеты. веки прячут чёрные радужки сами собой: не высыпаюсь, просыпаю первый урок. мне снятся сны, которых я не понимаю: почему я и ты; почему губами в губы — прокручиваю в ватной голове вопрос вместо теории на лекции по психологии; хочу копаться в своей черепной коробке сквозь извилины и повороты не пальцами, но медицинскими инструментами для максимальной точности; задавать вопросы, чтоб помогли и всё неразгаданное решили за меня, но лишь поджимаю губы и стараюсь лишний раз не смотреть в твою сторону, изучая тонкие контуры лица: случайно подмечаю, что они будто с красивой картинки. хочу знать о тебе чуть больше, чем всё. хочу; хочу. хочу  — слишком много «хочу» на каждой странице для одной увесистой книги провинившихся; «хочу» исписаны аккуратно и выверено, словно ты не топишь меня, не умеющего плавать: лишь обречённо бьюсь плавниками по суше, хоть в тот момент и окунаюсь по макушку в мутную тинистую воду; тогда моё сердце останавливается под щебетание сверчков, кваканье лягушек, потонувших под шлепающими кончиками пальцев в водной глади, и под чвакающие в барабанных перепонках глотки пресной воды; отказывается биться дальше, замирает до нового момента, когда я поймаю твой неосторожный на себе взгляд — из-за испуга наглотаться речной грязью, мальками, или из-за тебя, чью брешь я пробиваю безобидной шуткой? а ты, кажется, ловко пробиваешь мою без оружия и стрел с луком.

     «если отнесёшь этот цветок на мой стол в учительскую, закрою глаза на прогул» — теряю взгляд в раскидистых лепестках гиппеаструма: пытаюсь сморгнуть мысль, что «так прекрасно» и «похоже на тебя». иду к нужному месту почти вприпрыжку: с мыслью о том, что расскажу, сегодня обязательно расскажу, как в одной из комнат моей души поселяется ребёнок с сахарной ватой в руках и улыбкой от уха до уха — довольный, светится искрами солнца и взрывающихся фейерверков. у меня в груди расцветает цветочное поле: не из тех, что я несу в руках, но многочисленнее и красивее — всеми цветами радуги бьют по чёрным роговицам с глубокими бороздами внутри, куда тоже можно посадить ростки, взрыхлив землю. под гнетом света тусклых ламп зажимаю тарелку с горшком до боли и хруста, но не под подушечками, а где-то в груди: может, в сердце, что осколками режет грудь. сквозь приоткрытую щель двери вижу, как ты встаёшь на носки ботинок, приподнимаешь лицо вверх даже не к солнцу, опадаешь светлыми прядками-колосьями: раскрываешь улыбку с приподнятыми уголками; я вижу, как ты тянешься, прикрывая глаза, и прижимаешься к чужим, мною ненавистным губам, что-то воркуя несмышленым птенцом. вид твоих сомкнутых в объятиях рук на его шее поднимает из желудка склизкий ком недавно съеденного обеда: застревает где-то в горле, препятствуя дыханию и любому рвущемуся из связок слову, но я молчу. думаю, что если бы на его месте был я, ты бы также вставал на носки своих белых кроссовок, пытаясь коснуться острого кончика носа. давлю внутри просыпающееся жерло вулкана, обрастаю густым пепелищем, хоть и готов, взорвавшись, просидеть пару дней в карцере: сбиваться костяшками до беспамятства и мясного металла. уходя, цветок бесшумным памятником оставляю у порога кабинета: краем глаза замечаю его увядание, хоть и сбрасываю всё на то, что это пустяки и мне просто кажется.

     во время ужина поднос с чем-то похожим на еду бросаю на стол: если бы здесь был мальчик, умеющий чувствовать настроения, он бы затянулся петлей быстрее меня, перенимая через кончики пальцев нездоровые мысли при взгляде на верёвку. из блюд выбираю самое мерзкое и несъедобное: под стать ощущениям внутри тела и моему к тебе отношению, которое я разгоняю вилкой по тарелке со скрежетом — что-то глубоко во мне шепчет, что ты этого не заслуживаешь. завидев меня ещё из раскрытых дверей столовой, садишься рядом с каким-то вопросом, а я не слышу: твой голос внутри головы искажается невнятными звуками того поцелуя, играют в пинг-понг в черепной коробке; а может, их и не было совсем — звуков, и все придумывает мое воображение, чтоб сгущать краски и жалеть себя. отвожу взгляд в сторону и поднимаюсь обратно к выходу, только придя: не делая и глотка любимого ананасового сока, оставляю его тебе на пути в комнату.

     сегодня мне весь день кажется, что ты меня преследуешь: во сне, на лекциях, во время ужина, в моих мыслях и возле комнаты — раздаешься стуком по двери 313. я — это негромкое «давно не виделись» и уродливое подобие дружелюбной улыбки, захлопываю за спинами дверь. пока мы идем по коридору, кажется, что холл удлиняется с каждым хлопком раскрытых глаз, а под ступнями пол ломается в щепки: не передать, как хочется в данный момент провалиться ниже построенных этажей. падаю спиной на подушку дивана, а ты на соседний: почти рядом со мной. перебрасываю из руки в руку яблоко, впиваюсь ногтями в кожуру и оставляю ее под лезвиями ногтей, выжидая, что ты очередной раз что-то попросишь достать из головы. лопаю зелёную кожицу под кромкой зубов и, сглатывая кислоту с рецепторов языка, чувствую, как тот в змеином шипении раздваивается: «олис-с, ты знаешь, откуда о тебе ходят такие слухи?». я знаю причину. давлю пальцами на яблоко посильнее, вместо фрукта представляя твою хрупкую белую шею.

я нахожу себя в мусорном баке неподалеку: выброшенным без прощального слова, биоразлагаемой упаковки или пакета, сливающегося с атомами природы быстрее обычного — для тебя очень важно заботиться об окружающей среде и выбирать правильную наклейку на поминальном пластике. органика, стекло, бумага, пластик: ты бросаешь меня в первый попавшийся контейнер, словно и без того непонятно, что тебе все равно, сожмёт меня прессом или раздробит на мелкие куски острыми лезвиями безотходного производства. ты не удосуживаешься даже затянуть молнию трупного мешка над моей головой: выкидываешь словно почерневшую кожуру от банана, или надкушенное, не до конца съеденное яблоко, стремительно теряющее аппетитный вид в собственной руке, когда мякоть более не походит на лакомство; смешиваешь вместе с зловонным дерьмом из остатков пищи, прикрывая аккуратный нос, и безмолвно шепчешь на расстоянии тысячи вытянутых рук, что именно здесь мне и место — среди гниющей органики: её время ушло, моё, видимо, тоже; удаляешь из жизни вместе с облаками воспоминаний и любимым плюшевым мишкой из детства: ты помнишь его имя? а мое? ты ещё помнишь, наигрываясь вдоволь? я суставами шарнирной куклы свешиваюсь с края контейнера и жду, когда уставшее тело по частям растаскают крысы. смешно, но им я нужен больше, чем тебе.

     да, я знаю, что такое любовь. говорят, что любовь похожа на порхающих бабочек в животе; когда я смотрю на тебя, кажется, что мои ножи-бабочки какие-то неправильные: под корень срезают твоим бабочкам крылья и пачкаются в блестящей пыльце, переливаясь кровью под лунным светом где-то не в этом мире. а может, я ошибаюсь, и в этом мире между нами все в корне неверно, а там правильно?

     иногда — зачеркнуто: вместо этого подчёркнуто всегда; всегда: если с тобой рядом, то каждый день мне хочется возвращаться обратно в прошлое, где хоть и пальцы с ладонями в болючих мозолях, но через тело хотя бы не проложены эмоциями рельсы американских горок и скоростных поездов. не поспорю, что здесь — в стенах приюта бывает хорошо и приятно: целое непаханое поле свободы за железными прутьями, а рядом с тобой — сплошь клетка для цирковых животных. я на них смотрел с нотами сожаления и какого-то внутреннего непонимания: представлял себя на чужом месте. какую кличку ты бы мне дал? однажды ты сравниваешь меня с коброй. с индийской коброй, живущей в корзине факира: не выйду, если меня не поманишь мелодичностью флейты. клыками проткну кожу, если отвернешься и беспечно подставишь руку.

     в столовой ты меня спрашиваешь, что случилось. понимаю причину, но все равно в непонятках хлопаю обсидиановыми ресницами и спрашиваю у маленькой фигуры, живущей внутри себя: «что?». забываю ответ на кончике языка, но не чувства. зажимаю кричащее «да» языком между кромки верхних зубов: хочу признаться, но не уверен, что в этом вся причина подкожных мурашек и желания убежать, спрятать голову в кротовую нору при виде твоей пшеничной макушки.

     — может знаю, а может и нет: что в твоей жизни изменит ответ? — пластилиновые губы выдавливают улыбку с приподнятыми уголками. будь у меня змеиный хвост, ты бы услышал дребезжание маракасов. тыльная сторона ладони со звоном множества браслетов небрежно ударяется о надкушенное яблоко, выбивая его из хрупких пальцев: с этих пор каждое яблоко отравлено твоим дыханием. — два желания, олис, — показываю перед лицом руку, перепачканную в соке фрукта. всего вытянуто два пальца.

     — ты должен рассказать о ваших отношениях руководству приюта. любому из преподов. да кому угодно, кроме него самого. хоть повару, хоть уборщику… вот мое первое желание. разорви эту связь своими руками, чтоб ни одной нити от нее не осталось, — загибаю один. свободной рукой зажимаю между ладонью и большим пальцем твой рот: немного брезгливо оттягиваю подушечки. ты это обязательно заметишь, прокручивая сегодняшний разговор через призму извилин. выжигаю роговицу чёрными диопсидами зрачков: не обязательно собирать плывущие между строк буквы, чтобы понимать, как я на тебя смотрю. как на тебя смотрит то, что сидит глубоко внутри. рассматриваю с прищуром: выкатываю показное равнодушие заглавной страницей, хоть и пылаю на всех остальных первой буквой. не могу внятно ответить ни на один вопрос: хочется лгать и прикрывать себя так, словно совершаю самое наказуемое преступление. может быть, это чувство вины за раскрытие твоей тайны в собственных глазах; а может, ты мне должен два желания, и я себя за это корю — за то, что не оставляю выбора: загоняю в угол охотником и тяну свои костлявые пальцы за добычей.

     ты неожиданно быстро протыкаешь мыльный пузырь моего личного пространства: врываешься без стука и предупреждения. тонкими пальцами тянешься за воротом моей футболки: я слышу хруст твоих костяшек и, кажется, треск надетой на мне ткани. оказываюсь прижатым спиной к небольшому сидению дивана; раскрываю рот, чтобы что-то сказать, но ты затыкаешь меня ладонью и хлёстким ударом, в ушах включая гул сирен. сигнал sos — наши неначавшиеся отношения трещат прямо по швам.

     — о втором расскажу сегодня ночью. на нашем месте, где твои светлячки однажды забили мне горло. не попадись.

     — какой же ты, всё-таки, мелочный мудак, — когда на губе появляется тонкая корка, я понимаю, что несмотря на маленькие руки и львиную гриву, у тебя хороший удар. кончиком языка пытаюсь поддеть её и сорвать, оголяя рану не только на губе, но и на сердце, пока молча возвращаюсь в свою комнату. вместо «пока» бросаешь мне в спину «не опаздывай сегодня. я не буду ждать».

Впоследствии муж Марты говорил ей, что его подкупило ее умение с таким серьезным лицом удивляться мелочам.

Таблетка от боли помогает от боли. Как таблетка от боли понимает, где именно болит? Она впервые включила телевизор в шестнадцать, в гостевом доме под Белостоком, втайне от брата. В семнадцать впервые попробовала кофе (дорогой из Загреба на автозаправке, куда свернул на привал подвозивший их дальнобой). Электронные сигареты. Сахарная вата. Жвачка со вкусом жвачки. Нижнее белье с кружевом. Кино на большом экране, лица на сверхкрупных планах. Разноцветные наволочки. Куриные крылья в соусе барбекю. Альбом "дезинтегрейшн" группы кьюр. Вода, которая течет из крана и не кончается. Моешься два, три, четыре часа, а к колодцу идти не нужно.

дальше
Еще он говорил: и твое чувство юмора. Я никогда не понимаю, ты смеешься или говоришь серьезно. Мне такое нравится.
Еще: ты хозяйственная. Мне кажется, ты умеешь все.
Еще: в тебе столько загадок. Думаешь, я тебя не разгадаю? Я принимаю вызов.

Я принимаю вызов: она регистрирует – шутка, – и растягивает губы в прохладной улыбке.

В селе, в котором она выросла, двадцать шесть домов на тридцать девять человек населения. Телефон сделали по программе таксофонизации, но на следующий же день после установки глава общины оборвал провода. Иногда она приходила туда и трогала мертвые кнопки, снимала мертвую трубку, слушала тишину. Это место ей снится до сих пор: пустое поле, косой столб и дребезжащая трубка, она снимает ее, а там вместо тишины спокойный голос ее брата. Такой, каким он был, когда они разговаривали по ночам, протянув друг другу руки из стоящих рядом кроватей. Ее пальцы и его пальцы, а между ними маленькие искры. Волшебство. Такой, каким он был, когда после радений они смывали друг с друга кровь, свою и чужую. Такой, каким он был, когда однажды августовским утром в село следом за полицейскими автомобилями въехали автозаки. К ней пригласили детского психолога, женщину с розовыми губами, которая долго и ласково разговаривала с ней про ее веру, ее битую спину, ее отношения с главой общины, ее с Серафимом родителей, есть ли у нее игрушки, есть ли у нее мальчик, есть ли у нее любимая книга, нет, нет, нет, может быть, теперь вы хотите ответить на пару моих вопросов? Мой брат – Христос. Если вы пойдете с нами, вы переродитесь в ангела. Хотите переродиться в ангела?
Я хочу. И мальчика. И игрушки (хоть мне и шестнадцать). И книгу. Но переродиться в ангела я все-таки хочу больше.

Она не поняла, как они сбежали. Ночью перешли границу. Опять держались за руки. Беларусь, Польша, полгода в Лодзе, год в Познани, оказалось, у нее способности к языкам, она подружилась с соседкой, еврейкой, у ее мамы бритый череп, на него она надевает парик, она ничего не знает о мире, но понимает эту логику. Два года в Дрездене. По ночам она сбегает на рейвы, под утро приходит домой и выбивает из себя грехи шнуром от утюга. Ей совестно. Ей интересно. Она сгорает от стыда. И от быстрого, ослепительного удовольствия. Приятно покурить сигарету. Приятно поесть мяса, запить его вином. Приятно подумать о себе, дать потрогать себя другому. Сколько чудес в человеческом теле. В человеческой связи. Он не ругает ее – Серафим, – просто ждет. Она возвращается и плачет, уткнувшись в его колени. Снова шнур от утюга. Ночные молитвы. Хочется быть красивой. Тушь для ресниц. Инстаграм рекомендует классную диету, ничем не отличается от Петрова поста. Это моральная булимия. Она заталкивает себе в рот эти человеческие радости, которых была лишена, а потом мучительно выблевывает их из себя, свернувшись в ком у ног брата, вместе со слезами, словами, всем остальным. Она понимает Магдалину. Она понимает, для чего ей такие длинные волосы.

Мейзел, муж Марты, готовится к защите диссертации в одном дрезденском вузе, каждое утро он заходит за кофе в пекарню, где она то стоит на кассе, то потеет у печи в своих длинных рукавах. В этот момент он еще в общем-то никакой и не муж. Она решает, что он будет ее мужем, на первом свидании. У него русские корни, квартира в Штатах, полоски на рубашке как на талите (он рассказывает ей про свою культуру, она жадно перебивает вопросами), строгая семья, карьера в науке. Он преподаватель. Она печет булочки и живет с братом, ее брат работает в оранжерее, по выходным подрабатывает ночными на складе в Эдеке. Мейзел дарит ей платья, она прячет их за сливным бачком в туалете для персонала. Конечно, он зовет ее замуж. Он антрополог. Человеческие диковинки – это его профессиональный интерес. Она же не дура.

Пройти гиюр легко, как соврать детскому психологу в транзитном приюте. Все что угодно ради побега.
(Она тогда все-таки не спросила про ангела. Она сказала: со мной все в порядке. Мы занимались уроками на дому, меня кормили, лечили, мне давали спать. Все было хорошо)
Она переезжает к нему на его дрезденскую квартиру. Днем, пока брата нет, просто собирает вещи – их не так много, – и уходит. Все быстро, свадьба, защита, переезд, Вашингтон. Много новых странных лиц, которые вежливо умиляются ее дикарству. Дикарство как сезонный аксессуар. Дикарство как личный бренд. Он не видит, но после ужина она оттягивает резинку для волос, которую носит на запястье, и отпускает. Он не видит, но после секса, когда он в душе, она встает голыми ногами на острое ребро кровати и стоит, пока не польются слезы. Он не видит, но она кусает ногти, обкусывает заусенцы, потом моет полы с хлоркой. Все чаще случайно обжигается утюжком для волос. Постоянно бьется об обстановку, режется за готовкой, носит тесную обувь. За каждое мгновение наслаждения телом. За каждую секунду упоения грязью.
Частная овощная лавка на углу улицы. У нее в руках картонные пакеты, полные покупок, как у настоящей американки. Она здесь уже год, она в общем-то и есть настоящая американка. Платье бордовое, тяжелая ткань. Она переходит дорогу, когда чувствует странное желание выпрямиться, расправить плечи, поднять подбородок. Так всегда, когда он смотрит. Ее брат.
Она видит его на автобусных остановках. С книгой в руках в парке по соседству. Он никогда не подходит. Не разговаривает. Просто смотрит. Потом уходит. Однажды она следует за ним. Какими-то подворотнями, о существовании которых она даже не подозревала. Щербатыми домами, увешанными бельевыми веревками. Исписанными глухими стенами. Рабочие кварталы, тупик, две стены сходятся в одном углу. Он оборачивается, и она опускается перед ним на колени, доверяя свою безумную голову его рукам. Просто прикосновение. Как в детстве. Потрогай, какие тяжелые мысли. Его ладонь у нее между лопаток. Бордовое платье – это очень удачно. Если она зайдет в гости, никто об этом не узнает.

За ужином муж без обиняков спрашивает ее, не беременна ли она. Почему ты так сияешь?
Она качает головой. – Канализация. Все еще ценю возможность отмыться.

класс академического рисунка после школы ; тебя тоже тошнит от этих рож? ; пробитая голова аполлона ; скрепим клятву рукопожатием с  графитовой грязью ; кубарем с разводного моста ; ты похож на ягами лайта ; криком вторить crazy стивену тайлеру в первых рядах ; стёб за акцент, которого нет ; сэндвичи с ветчиной и спрайт на миллениуме ; билеты на зомбилэнд в мусорке

— утром рейс до сеула.
— спасибо, что сказал. вали уже.

    oh, boy +
( возвращайся домой )

bruh, shit happens ; на пороге с одним рюкзаком и чемоданом с тату-машинкой ; пирсинг, цепи, кольца, гриндерсы — это такой лайфстайл ; у тебя за десять лет только нос вырос ; ну что, кто-нибудь тебя зовет оппочкой? ; да, ты хочешь марафон death note как в старые добрые ; corona extra с лаймом ; самокрутки с химозным табаком и sour diesel ; утром просыпаться от истошного i love it when you call me senorita из душа ; партак со смайлом шрёдингера на запястье

— тебя реально уже три раза с травой словили в ньюкасле?
— да похуй, врубай уже, блядь, я тебя щас разъебу в марио карт.

марта всегда говорила, что это дерьмово кончится, когда мы были подростками. ты смотрел на нее, смеялся и крутил подрагивающими пальцами косяк в тонкую просвечивающую бумагу — она рвалась от старости, была хлипкой и ненадежной.

как и выдержка марты, складывающей ладони у лица в мерзком, душном страхе. а ее тонкие губы в алой помаде (никогда не понимал, зачем она это делает, ей никогда не шел красный) искажались в беззвучности ее дикого вопля.

в старом заброшенном доме на краю честерфилда ты рвешься навстречу ветру. и он раскидывает ошметки моих воспоминаний
тонкой алой полоской,
касающейся белоснежных новых кроссовок.

когда я впервые прихожу к психиатру в семнадцать, он гремит словно погремушкой белоснежными кружочками таблеток, спрятанными под ярко-желтой крышкой, но я не ребенок и не верю в санту и капитана америку. 

— выброси их, — шипишь на ухо обжигающим шепотом в отражении зеркала и от него по коже разбегаются мурашки, — не жри это говно, я тебе говорил. тебе от него хуже.

ты сливаешь их в унитаз
я сбиваюсь со счета
в который раз

— иди нахуй со своими советами, — смех булькает глубоко в глотке, я давлюсь им и задыхаюсь. притаскиваешь мне дерьмовый бумажный пакет, а я хочу сдохнуть.

под тремя метрами сырой земли трупные черви вгрызались в белоснежную кожу, делили на атомы стекло взгляда и стирали в пыль алые губы; монохромность одежд со временем перегнила
не осталось ничего

……………………………………………..боль

тише. тише. тише. руки пурпурно красные — невозможно оторвать взгляд. загипнотизированное время на часах сломало стрелки — оно больше не песок. хонджун рвет легкие и все его естество содрогается и вспыхивает болью. боль застилает разум слепой яростью, ядовитым алым страхом, хлюпающим конечностями в подкорках разума. у уена дрожат руки и черная бездна в глазах переливается очертаниям комнаты за спиной хонджуна. в центре его глаз — отражение ужаса и отчаяния в искаженном лице.

— стой… — у уена дрожат руки, у уена дрожит голос, уен — тонкая линия соприкосновения материковых плит, сдвинувшихся на милиметр. и хонджун падает в разверзнувшуюся пропасть, — подожди… я… — хонджун хватает рыбой воздух и берётся за ручки ножниц, — …пожалуйста.

больно.
…

уен пахнет хвойным лесом, ощущается мхом под босыми ногами, очертанием гор, размытых туманом и невозможно высоким небом с путешествующими по нему облаками......… — мысли путаются, затухают, теряются. дыхание уена так близко, щекочет ухо
и сдувает хонджуна будто
тот
бумажный лист.


однажды ебаный красный кетчуп залил белый ковер.


он вскидывает рюкзак — тот скатывается с плеча снова и снова. солнце заливает класс и на хонджуна смотрит двадцать пять пар глаз, он улыбается «привет, я хонджун» и неловко тянется пальцами к затылку. классная доска идеально чиста. наступает абсолютная тишина. кто-то на задней срочно начинает болеть бронхитом и заходится кашлем. «садись на свободное место».

он шаркает между партами, сбрасывает с себя чужие взгляды, за спиной скрипит мел и линии складываются в формулы.
— есть ручка запасная? — они впервые встречаются взглядом, когда он оборачивается.


жизнь смешивается в смузи.


— тигр — самая большая кошка на земле. еще век назад во всем мире насчитывалось сто тысяч тигров. теперь осталась их лишь одна двадцатая от того числа. сколько тигров теперь на земном шаре? — хонджун поднимает взгляд на уена и тот ломается под весом задачи из начальной школы. да ну… усмешка, — смотри, — тетрадь уена разворачивается циркулем на сто восемьдесят и по ней торопливо ползут цифры.
— я не такой идиот, — хонджун ловит брошенную в него обиду и злость и тут же перестает писать.
— ладно… — черная ткань съедает белые листы, злобно ударяется стул о парту, — подожди. а что еще ты знаешь? — хонджун вскидывает на плечо чертов рюкзак и догоняет уена. громкий смех спугивает голубей с подоконника. в коридорах пусто и звук шагов рикошетом отскакивает от стен.


* * *

картофель и правда в этот раз фантастика. хонджун доедает мороженое и тянется за салфетками.
— ты допил? пошли отсюда, — уен что-то торопливо гуглит. на них недовольно косится уборщица, проходя мимо в сотый раз. эти двое приходят сюда каждую неделю и сидят по несколько часов — проверяют ее терпение на прочность.
на улице раздражающе жарко. в переулке он протягивает ладонь и пока уен шарится по карманам в поисках сигарет, спрашивает:
— а ты моногамен?