он поправляет очки, съехавшие вниз по переносице, ловко, едва опустившись на корточки, тянет раскрытую ладонь перед собой, улыбается кривым изгибом губ. от него пахнет гарью, и красные кружева всполохами обжигают взгляд. аоки прячется за спиной няньки, мнет тонкую кремовую ткань в пальцах.

— привет. ты теперь будешь жить с нами. пошли.

у нее рыжие пряди волос и белоснежные зубы, платье в горошек перехвачено вокруг тонкой талии широким поясом. каждый шаг чеканит послание. ее рот хрустит грядой гор, вырывающихся из старенького телевизора на стене. сгоревший тост обильно смазан вишневым джемом, мажет помадой губы. по выходным она включает леди гагу и босиком выходит в сад, когда они еще спят. иногда она трогает его волосы, касается щек поцелуем и ведет за собой лохматого. спросонья он не сразу понимает, что происходит.

поплавок, покачивающийся у кромки воды, дернется пару раз. пузырьки расползутся по синей глади. натянется леска.

— аоки, иди сюда, — солнечные блики разбегаются по гостиной, деревянные половицы с полопавшимся лаком царапают ступни. мокрые следы дорожкой от ванной складываются в путеводную нить. — вам с братом надо будет кое-что сделать...

табак крошкой сыплется из рук, разбегается по столу. гарь въелась в его одежду, алые отсветы вспыхивают перед глазами.

аоки рисует черный дом, затянутое тучами небо. линия рта рвется от нажима карандаша в беззвучном вопле. густая тень обнимает крышу и сползает по черепице к полумраку подвала.

вспотевшие дрожащие ладони рена пахнут землей, леденцами и металлом дверной ручки. аоки не может дышать, отчаянно царапает ногтями его руки. тусклый свет в тонкой щели между дверцами шкафа. крик вбивает их глубже. они прячутся в самом углу среди позабытого барахла.

когда у нее хорошее настроение, а по старому телевизору на кухне идет американская семейка, она намазывает сгоревшие тосты толстым слоем вишневого джема, чтобы он красил губы помадой. ее звонкий голос пробирает до костей:

— мальчики, пора завтракать.