таблеточку за маму.

пальцы кевина путаются в шёлке волос ( хочешь, я тебе расскажу, как именно? ), его дыхание прерывистое, торопливое, остывает на плечах и тянет мурашками ( хочешь посмотреть? хотя бы издалека? ).

на парковке пусто и темно. дальний свет очерчивает линии тел, спрятавшихся за тонкими стёклами старенькой тойоты.

снаружи темно и холодно. холод завтра сменит летний зной, а сейчас тепло чужого тела впитывается под кожу.

таблеточку за папу.

утро стучится в окна фиолетовым восходом, плещется в каплях слитой в цветочный горшок воды, шлёпает тихими шагами.

здесь не скрипят двери на петлях — ты покупаешь машинное масло в первый день, как только вы заезжаете в эту квартиру ( старую и потасканную, на ней множество затяжек и где-то прохудились нитки ), и смазываешь все петли. все до одной, с маниакальной тщательностью. ничегошеньки не пропускаешь.

игра в прятки когда-то стала их любимой. но в том старом доме всегда скрипели двери и предательски выдавали любое движение. шаги были громкими, ударяясь о деревянные перекладины, звук рассыпался вокруг, поэтому эффективно прятаться совсем не получалось.

кофемолка шумит и будит соседей, крошка зёрен забивается под ногти, и запах колумбии перебивает городской, из окна. небоскрёбы соскребают восход, пока солнце белым блюдцем не оказывается высоко над горизонтом.

сгорбившееся привидение, раскинув руки перед собой, ползёт по краю блокнота от одной страницы к другой. иногда оно что-то выкрикивает, и в этот момент вокруг рассыпаются разбивающиеся сердечки с трещиной поперёк.

таблеточку за себя.

привидение доходит до последней страницы и, не найдя, куда дальше идти, складывается пополам. карандаш грустно зависает над ним. аоки вздрагивает от удара мяча о стену. и поднимает взгляд на чашку с кофе — на поверхности собирается тонкая мазутная плёнка.

он тянется за чашкой:

— мне кажется, он на что-то надеется, — холодный кофе невкусный и горький, он морщится, и вы встречаетесь взглядом, — если ты сломаешь кевину ноги, тебя посадят, и мне придётся съехать с этой квартиры.

взгляд снова возвращается к блокноту, слова прячутся где-то между карандашными разводами и в серой крошке от ластика, в этом нелепом привидении, которое так и не научилось существовать дальше последней страницы. палец размазывает графит.

а потом, будто вспомнив что-то слишком поздно, ты вновь поднимаешь глаза ( солнце путается паутиной в коротких волосах рена, и аоки думает, что сейчас он похож на взъерошенного воробья, у которого из-под носа утащили хлебные крошки ):

— ... но если он распустит руки, можешь сломать одну. не две. одну. чтобы мне всё-таки не пришлось искать новую квартиру.